matsea

Как-то раз в жизни я горько пожалела о том, что не имею ни малейшей склонности к лесбийской любви – это неудачное свойство помешало нам с Ленкой создать полноценную семью.
Мы познакомились у друзей, Ленка была на сносях, а я неспешно раздумывала, не пуститься ли и мне в это страшноватое репродуктивное приключение. Как мне казалось, женщины в положении должны носить уродливые платья с расширенной талией, жаловаться на самочувствие и сидеть, по возможности, дома. На Ленке были джинсы, свитер и свободная куртка, а дома она не сидела за неимением такового. Отец ребенка, у которого Ленка жила пока не залетела, повелел ей освободить жилплощадь, так что Ленка ночевала по друзьям и по гостям подкармливалась. По роду занятий она была поэтесса, а посему бралась за любую работу, где платили, кормили, или селили. Нельзя сказать, чтобы ее стихи были плохими – свой голос у Ленки был, хотя и несильный. Несильный поэтический голос, как правило, не кормит, а в касту исключений Ленка впущена не была. Мы вышли вместе, сбежали по ступенькам четыре пролета, т.к. лифт не работал, и двинули скорым шагом к трамвайной остановке. Я подумала, что ж, так-то и я могу.
В следующий раз мы встретились, когда я уже двинулась по Ленкиным стопам, а Ленкин детеныш научился ползать. Она вытащила его из одежек и пустила голым на паркетный пол. Звереныш прополз под стул, оставил небольшую прозрачную лужу на паркете и двинул дальше. Ленка сбегала за тряпкой и быстренько подмыла пол. По моим представлениям, младенцы должны были орать без перерыва и пускать противные слюни на красные диатезные подбородки, так что я ждала появления собственного такого экземпляра с некоторым трепетом. Ленкин зверюшка был беленький, чистенький и занятный, он ползком исследовал углы и предметы мебели и голоса не подавал. Уползавшись, звереныш забрался к маме на колени, был одет, укутан, упакован в коробок коляски и выставлен за окошко спать. Ладно, решила я, так-то оно может и ничего.
Мы растили своих детенышей по входящим в моду призывам: «назад к природе!», держали их голыми на сквозняках, отпускали ползком исследовать мир, крутили в воздухе, держа за пятку, делали им массаж и выставляли спать на балкон. Зверята не возражали. Ветер перемен, тем временем, усиливался, и, среди прочего, сдувал с прилавков продукты, включая сыр и яблоки, составлявшие большую часть моего аспирантского рациона. Я научилась у Ленки варить овощные супы и сладкую гречневую кашу на молоке. Когда ветер сдул гречу и сахар, стало ясно, что ловить тут больше нечего. Ветер перемен дул с востока на запад, и по слухам, на западе человек моей профессии мог позволить себе кусочек сыра на ужин. Мои паруса взяли курс по ветру, на Америку. Под Питером оставалась доставшаяся по наследству дача, в которую на время американского вояжа следовало кого-то заселять. А не то, по возвращении найдешь кучу дерьма на полу, парочку бомжей у печки, или обгорелые головешки вместо дома. По Питеру и областям моталась где-то бездомная Ленка со своим детенышем, и было очевидно, что две эти сущности, Ленку и мою дачу, следует совместить.
Америка ощущалась поначалу как новенькие туфли, невероятно красивые, великолепной кожи, и жмущие немилосердно. Всегда хотелось такие туфли, они так изящно смотрятся на ноге, этой чудесной коже не будет сносу, а вот очаровательный бантик сбоку, так чего ж они, заразы, малы на два размера. Россия была, как старые домашние тапочки, засаленные до безобразия, они развалятся с минуты на минуту, в них так безнадежно мокнут ноги, но боже, какие же они родные и привычные! Я полюбила печальные негритянские песни, полные тоски по непонятно чему. Я научилась играть одну из них на пианино двумя пальцами: «Take this hammo, carry it to the Capt’n, tell’im I’m gone» - «Возьми этот молоток, отнеси хозяину, скажи, что я пошел». Это были практически все слова песни, они повторялись под красивые переливы мелодии. А последняя строчка была: «I’m gonna home» - «Я иду домой».
Меня хватило на девять месяцев – что-то в этом сроке есть магическое. К концу девятимесячного заключения, я пришла к своему профессору и сказала: «Отпусти, начальник, осточертело мне тут у вас. Что за мир такой, что за люди, ничего я не разберу. И говорите вы на каком-то непонятном языке, какой это английский, что я, британцев не слышала? А вы тут на вашем Юге как каши в рот набрали, и все не можете прожевать. А о чем вы говорите, это ж цирк слушать. Вот давеча полчаса достоинства твоей теплицы обсуждали, а потом еще сорок минут разбирали вкус и запах съеденного позавчера десерта - это ж интеллигентные люди, профессура! Ну, работать тут, конечно, можно, я ж не говорю... Только вот ты мне, Джон, надоел на работе хуже горькой редьки. Мы ж все ученые, творческие люди, в свободном полете, нет? – так что я вот работаю, а ты ко мне не лезь. А ты вечно все с советами, с указаниями, да ты ж в моих методиках разбираешься, как... ладно, замнем. Ну и потом, по друзьям я тут соскучилась. Отпусти, начальник, домой погулять, я ж вернусь, никуда не денусь!»
Нет, ну я, конечно, выразилась несколько иначе. Я сказала: «Знаешь, Джон, я ведь понимаю, как трудно гранты добывать. Хочешь, я пару-тройку месяцев на тебя за так поработаю? Забесплатно, Джон! Ну не здесь, конечно, тут мне осточерте... – нет, этого я не говорила! Совсем не осточерте..., а просто я думаю о благе лаборатории. А в России у меня постоянная работа, надо бы ее проведать (а какая там зарплата - тебе знать не надо, это я в скобках говорю, а значит не вслух). Ну что, хорошо мы с тобой решили, Джон? А на часть освободившихся денег ты мне как раз лаптоп купи, ты ж хочешь, чтобы я там в России на тебя работала продуктивно? Я и статистику там доделаю, и черновик статьи напишу, вот увидишь, как все хорошо получится!» И я поехала к Ленке на дачу.
Как нам было жаль, что счастливую нашу совместную жизнь мы закрепить не сможем за полным отсутствием хоть самых малых склонностей к однополой любви. Мы были безнадежно традиционны и несколько даже зациклены на противоположном поле. У Ленки имелся любимый человек, яркая личность, ожидавшая забот и внимания. У меня, в добавление к любимому человеку, женатому прочно и тоскливо, остался еще в Америке муж, медленно но верно переходящий в категорию бывших, а также имелось некое число индивидов в различной степени близости; в этом любовном клубке я запуталась безнадежно и бесповоротно. Ни один из вышеупомянутых мужиков для семейной жизни не годился, деткам же требовалось некоторое ее подобие. И мы с Ленкой обустроили себе семейную жизнь на моей даче.
Пацаны наши образовались в команду, сели на велосипеды и поехали исследовать мир. Ленка создавала в дачном домике чистоту и уют и готовила вкуснейшие супчики. Я валялась в мансарде с лаптопом, наводила на свои американские данные статистическую красоту и пару раз в неделю выбиралась в город проверить емэйлы. При мысли, что у Джона изменятся планы, и я застряну на Родине, меня охватывал пронзительный животный липкий ужас. Иногда в институте у окошечка кассы мне давали зарплату, какие-то незнакомые, смешные, несерьезные разноцветные деньги. Их едва хватало на один поход на рынок, и пересчитывать смысла не имело - за зеленую двадцатку в ларьках у метро давали больше. Я возвращалась с полным рюкзаком рыночной свининки, помидоров, сыра, всяких разностей к чаю, и после чая мы сидели с Ленкой на крылечке, курили, трепались за искусство, за жизнь, и за искусство жить, а еще сочиняли частушки. Однажды мы послали пацанов стрелять сигареты, и они их таки принесли, рассказав, что первый дядя не дал, употребив слова, которые они все равно знают, а второй спросил, себе или кому, и узнав, что мамам, сигареты выдал. Мальчишки сказали, что больше они нам за сигаретами не пойдут – так а мы и не настаивали.
В таком режиме мы провели года три. Осенью мы с моим мальчишкой улетали на юг, или там на запад, а Ленка со своим терялась в Питерском дожде и неустроенности. К лету мы слетались на дачу, ходили на озера по лугам с колокольчиками – ну и к ларьку. А потом Америка «разносилась». Новые туфли перестали жать. Пришло лето, и мы никуда не поехали. Я купила ковер с белым тигром, завела друзей, а потом получила свой собственный грант. И мы пошли выбирать себе дом, чтобы его купить.
Дом стоял в тупике, весь в деревьях, и он меня сразу же позвал. Он показал мне свой задний двор, огромный и неухоженный, и сказал, что здесь мы будем играть со щенком овчарки.
-Да когда мне,-говорю, - с собакой-то возиться.
-Чего там возиться, - сказал Дом – мальчишка твой после школы поиграет. Коричневый такой будет щенок, со светлым пузом, толстолапый. Маленький.
- Маленький, как же, - говорю. – А через два года вырастет здоровенный кобель. Это ж получится гроза микрорайона, я ж не буду родного-то пса кастрировать.
-А мальчишка твой, что, не вырастет за два года? –Сказал Дом. - Предподростковый возраст – еще наудивляешься. Вот и отправишь их вдвоем выгуливаться. А тут перед крылечком тюльпаны посадишь.
- Да какой из меня садовод, - говорю, - половина ж не вырастет.
- Но половина-то вырастет, - сказал Дом. – А вон, смотри, озеро за деревьями, проложишь к нему тропинку. Да где колючки, пройдешь тут разок с секатором, и все дела. Почему нельзя? Какая разница, чья это собственность. Нашлась тут тоже, законопослушная. Американка, понимаешь. В этой комнате письменный стол себе поставишь. А вот тут книжки.
- Да книжки-то, - говорю, - все в России остались.
- Вот и съезди, забери, - сказал Дом.
-Еще ж выплачивать-то за тебя сколько, - говорю.
-Не жмись, - сказал Дом, - заработаешь. - Оформляй давай все быстренько, собирай друзей на новоселье, вот тут соберетесь, на веранде. А потом езжай в Питер, забирай книжки, барахло раздаривай, дачу продавай.
И я послушалась. За это время моя дача стала Ленкиным домом. Они развесили в комнатах серебряные звезды и расставили тазики на чердаке под дырками в крыше. Оказалось, что мы живем у них в гостях, и они очень старались, чтобы нам было уютно. У них получалось. В измерении практическом все было разумно и естественно: я уехала в Америку и продавала свою старую дачу. В измерении экзистенциальном почему-то выходило, что я продаю Ленкин дом. Мы ходили гулять вокруг озер, где не было больше пространств с колокольчиками, а наросли домины за дощатыми сплошными заборами. Дачу купил военный в отставке, которому вообще-то хотелось домину за забором, но было не осилить. Дом он подробно осматривать не стал, чтобы не расстраиваться, и тазиков на чердаке не обнаружил. Ленка, как белочка, рассовала где-то у себя по норкам посуду и прочее не слишком ценное барахло и потерялась в питерской слякоти.
Ты в ответе за тех, кого приручил. Перед кем? И кстати, эй, кто тут в ответе за нас?