Еще про Вульфа

[matsea]

«Я грустен, недоволен собою, сожалел о потерянном мною времени и страдал жаждою блистательной воинской славы.»

«Нынешний день, как много подобных, я провел в совершенном бездействии, — ни одной минуты не осталось у меня в памяти.»  

«Головные боли, которые вот уже несколько дней меня мучают, происходят, кажется, от густоты крови.»

«Все это время терплю я сильный насморк, а после чаю бывает иногда изжога, мне бы хотелось чем-нибудь заменить питье оного.»

«Несмотря на дурную погоду — снег, ветер и грязь, — я был в департаменте, но по-пустому: там нечего было делать».

«Все время я болен был гемороидами, которые, кажется, открылись задним проходом»

«Я заходил в департамент с тем, чтобы получить за два месяца следующее мне скромное, бедное мое жалованье, но не было экзекутора»

Вот такая тоскливая довольно таки питерская жизнь у чувака — 19й век, первая половина. И неглуп, и образован, и у Пушкина в друзьях — и что с того. Происходили однако ж и радости:

«В 10 часов ушли они ужинать, а я остался с Анной Петровной и баронессою. Она лежала на кровати, я лег к ее ногам и ласкал их. Анна Петровна была за перегородкою; наконец вышла на минуту, и София подала мне руку. Я осыпал ее поцелуями, говорил, что я счастлив, счастлив, как тогда, как в первый раз целовал эту руку. "Я не думала, чтобы она для вас имела такую цену", — сказала она, поцеловав меня в голову. Я все еще держал руку, трепетавшую под моими лобзаниями; не в силах выдерживать мой взгляд, она закрыла лицо. Давно безделица меня столько не счастливила, — но зашумело платье, и Анна Петровна взошла.»

«Софья упрекала меня в нежности к ней — и была со мною еще нежнее прежнего, чесночный дух (третьего дня она с мужем много его ела) не отнимал более ничего от сладости поцелуев, — она сидела у фортепиан, и, стоя перед нею на колене, мне ловко было ее обнимать, тогда когда ее рука окружала мою шею... »

Он себе мается, а пока что идет турецкая война:

«Везде только что и говорят о несчастии, случившемся с гвардейским Егерским полком: он бежал от турок. Такой стыд беспримерен у нас, чтоб свежий, не разбитый полк, один из лучших русской гвардии, следственно, всего мира, побежал от толпы турок, — это неслыханно и непонятно. Каковы должны быть начальники, которые довели до того, что русский солдат, признанный всеми за отлично храброго, побежал, про которого Фридрих II сказал, что легче его убить, чем победить, которого мужеством, а не достоинствами генералов, освобождена Европа, и восторжествовавшего над легионами — победителями остальной Европы.»

 По ходу дела оказалось: «В департаменте я узнал, что жалованья мне не назначено.»

После чего этот чувак возжелал воевать с турками. Но прежде чем ехать на войну,  немного еще оттянулся в родном Тригорском: 

«Саша (та самая, которая ровно год назад мучила меня тем же самым образом, печальною разлукою после года спокойных наслаждений, став другом и товарищем моей любовницы, сделалась нашим посредником), встретив меня довольно холодно, без упреков, объявила, что меня ожидают наверху: нечего было делать — я принужден был туда идти. Взойдя на половину лестницы, я увидел наверху оной Лизу, ожидающую меня, окруженную всем чином молодых дев. Недовольный блистательным таким приемом, еще увеличивавшим затруднительное мое положение, сказал я, не помню что-то, долженствовавшее выразить обыкновенное удовольствие встречи, и стал за нею, как бы желая дать проход всему народу, стоявшему у лестницы, вероятно, для того, чтобы сойти с нее. От этих ли слов, или от встречи просто, или от чего другого, не знаю, но красавица моя упала в обморок, в руки шедшего за мною Ивана Петровича, который, вскинув ее на мощные плечи, понес до ближайшей постели. Быть причиною и зрителем всего этого было мне весьма неприятно. Понемногу она пришла в себя: когда очутилась на постели, мы, оставшись втроем с Сашей, успокоили ее немного.»

Наконец ему удалось устроиться в армию, причем это было не совсем уж просто:

«Случай мне тут помог: у Анны Петровны я встретился с г. М. С в е ч и н ы м, моим земляком по Тверской губ., знавшим коротко моего отца, и мне сватом по сестре его, которая была за моим дядей, а ко всему этому вдобавок, несмотря на 50 лет и 10 человек детей, волочившемуся за Анной Петровной. Он предложил мне свое ходатайство в Инспекторском департаменте.»

Вообще-то ему не сильно не хотелось, но деваться было некуда :

«Издержки моей столичной жизни превышали то, что по расчету с имения нашего я мог получать; даже и этот год я выдержал потому только, что, заложив Малинники, у нас случились деньги. Следственно, будущий 1829 год я никак не надеялся получить еще пять тысяч, и потому мне должно было оставить Петербург. Мать никак не согласилась бы на отставку, как я желал, — оставалась одна военная служба благовидным удалением; военное время еще более способствовало мне.»

И понеслось:

«Приготовления мои к походу не были велики. Я брал с собою только необходимое, ибо, предполагая, что война осенью кончится, надеялся я зимою, возвратяся в Россию, побывать и дома.»

«Я все еще не знаю, как устроить мое хозяйство: мне нужно или вьюки, или тележку и д е н ь г и, а по сю пору я даже не знаю, когда я могу надеяться их получить.»

«Вообще теперь люди здесь много хворают горячками: у нас в полку 170 человек больных — почти третья часть всех людей. Это тем удивительнее, что мы стоим на месте без изнурительных трудов — не так, как прошлого года»

«Перед нашим выступлением в поход к Дж., на закате солнца, когда уже полк выведен был из коновязей на линию, турецкая граната ударила в середину переднего редута и взорвала зарядный ящик там. Черное облако дыма, заклубившееся над редутом и смешавшееся с вскинутой пылью, из которого во все стороны летели лопающиеся гранаты, казалось смертною пеленою, которою покрыты сотни храбрых. Но, к счастью, мы после узнали, потеря была не велика: убило только три человека из прислуги около орудий, ибо никого не было в редуте. В следующую ночь, перед светом, чтобы доказать, что мы не уныли, послали одну роту Тамбовского полка, для опыта на штурм редутов. Турки были столь оплошны, что в редуты влезли мы по их же лестницам и заняли без выстрела оба, переколов сонных артиллеристов. Но за редутом расположенная турецкая пехота, около 1000 ч., пробужденная нашим "ура", бросилась на наших храбрых прежде, чем они совершенно очистили редуты от неприятеля и подоспело наше подкрепление. Оно подошло тогда, когда турки уже смешались с нашими в редутах, и наконец принуждены мы были отступить. Потеря с нашей стороны была значительная, убитых и раненых считают более 300 чел.»

«Октября 21-го выступили мы с нашей позиции в поход сюда; ветер, дождь и снег шли целый день; дорога совершенно испортилась, ломались повозки, падали волы и лошади; наконец самый солдат терял силы от холода, мокроты и усталости. Пришедши в Янибазар, у нас в эскадроне сняли одного гусара уже мертвого с коня, а в ночь умерло еще два в полку. Первого в моих глазах схоронили саблями, как полковника Говарда под Ватерлоо, но другой Байрон не воспоет его. Ночью выпал снег, который шел и целый другой день. Бедные гусары в степи не имели даже довольно дров, чтобы варить себе пищу. На другом ночлеге, не доходя Козлуджи, сделался мороз, — и мы схоронили опять несколько несчастных. Это была одна из жестоких ночей; она мне живо напомнила отступление Наполеона и Мицкевича "Валленрода", в котором он оное описывает.»

«В ночи на вчерашнее число получено здесь известие о заключении мира. Во всем корпусе, верно, нашлось мало людей, которые сердечно не порадовались окончанию войны.»

Ну и по накатанной:

«Теперь несносная здесь скука: в Шумлу надоело ездить, занятия совершенно нет никакого, хорошо еще погода хороша.»

«Жизнь теперь так однообразна и пуста, что точно не от лени я эти дни не писал, а оттого, что нечего было сказать»

Хотя конечно:

«Удовольствие поселиться наконец под крышею, отогреться и отдохнуть от похода умерено было тем, что, во-первых, квартиры очень тесны — на полк и бригадный с дивизией штабы назначено 190 хат, — а во-вторых, что в них открылась чума, — в 7 избах найдены больные. Болезнь принесли сюда уланы на походе: они останавливались в землянках, где прежде лежали чумные, и заразились, разумеется, сами. Теперь же испортили они нам наши квартиры, так что, может быть, мы все пострадаем.»

«Если бы не чума, то можно бы быть довольными нашими квартирами. Вчера открылась у Беклемишева хозяина чума, сегодня умерла от нее девочка, которая занемогла, и бедного ротмистра оцепили: кто знает, выйдет ли он живой? Всякого из нас ожидает подобная участь. Начальство дает строгие предписания; желательно, чтобы они точно исполнялись. Глупость и непослушание наших солдат нестерпимо: их никак не научишь осторожности и не уверишь в опасности. Он не может удержаться, чтобы не поднять всякую тряпку, которую он видит. Счастливы мы будем, если удастся остановить заразу и не пострадаем от нее.»

«Вчера отправлен был я в Бабадагу, чтобы сдать в лазарет 3-х человек гусар больных. Я поехал уже довольно поздно оттого, что не были готовы аттестаты для отправляемых; приехав в Бабадагу, я с трудом сдал больных. Дежурного лекаря не было, а фельдшер был так пьян, что, хотев его разбудить, я бросил его под кровать, под которой, вероятно, он остался до утра. Некому было осмотреть моих гусар и принять их, чтобы не мерзли они на дворе. Напрасно я искал кого-нибудь, чтобы пожаловаться на эти беспорядки: кроме пьяных цирюльников и писарей не было никого. Наконец какой-то музыкант от имени канцелярии лазарета дал мне расписку в принятии больных — по какому праву, не знаю. По этим распоряжениям можно судить о порядке и о положении несчастных больных. При мне вынесли на носилках тело только что умершего. — Сколько я в нынешнюю кампанию видел, то утвердительно можно сказать, что распоряжения по медицинской части действующей армии были самые недостаточные. Не упоминая о том, что весьма мало было врачей — все почти хирурги, тогда когда нужно было более медиков, — ни о том, что не было совершенно медикаментов, — были такие случаи, что нововступающие больные оставались без пищи. Неудивительно после этого, что в Янибазаре, где были все больные нашего корпуса (до 6000), десятками зарывали тела в одну могилу. — Если исчислить всю потерю нашу людьми в оба года, то она найдется весьма значительною, несмотря на то, что война была вовсе не кровопролитна. Несчастные гибли не от меча неприятеля, а от незаботливости собственного правительства. Можно, наверное, положить, что из умерших мы потеряли только 1/10 убитыми и ранеными»

«Нельзя не подивиться административным распоряжениям нашей армии. Сперва держали нас донельзя под Шумлою, едва не переморив людей от холоду и лошадей от недостатку корма. Дождавшись самой дурной погоды, потом поставили нас в зимние квартиры, где нет продовольствия, чрезмерная теснота и, наконец, вдобавок ко всему, чума, — должно признаться, что подобного нигде не встретишь, кроме в нашей родной России. Немного это чести приносит талантам и заботливости о войсках героя Забалканского.»

«Если я стану говорить о том, что наши полки, напр., поставили в такие места, где нет продовольствия, так что наши лошади с 13 декабря по сю пору не получали овса, а малое количество отпускаемого сена возили вьюками иногда верст за 30 на изнуренных походом казенных лошадях, и что оттого два месяца их кормили одной осокой, то это покажется пристрастием. Но как назвать то, что теперь в Исачкинском магазине отпускают нам гнилой овес, два года лежавший под открытым небом? — Как наградить начальство, по распоряжениям которого во 2-й Гусарской дивизии замерзало в один ночлег по 80 человек? — 2-й корпус на двух переходах через Балканы оставил при тяжестях 4000 человек, а пошел вперед только с остальными 3 тысячами. — Подобных примеров можно насчитать множество.»

«Вот еще подробности варшавского возмущения. Константин, уведомленный о бунте, призвал к себе два батальона для защиты дворца. Чернь была остановлена оными и бросилась на другие жертвы своего неистовства; оными сделались генералы Курута, Красицкий и многие другие. На другое утро Константин выступил с своей гвардией из Варшавы и собрал польские войска, которые сначала не принимали участия в возмущении, но, стараясь усмирить, большая часть оных взяла сторону возмутителей, вследствие чего великий князь продолжал свое отступление и находится теперь уже в Волынской губернии, куда и все наши войска собираются.»

«В Бердичеве точно появилась холера, от которой уже там погибло человек 150. В других уездных городах тоже, говорят, она показалась, — а именно в Василькове, в Б. Церкви, в С. Павловичах и других, но это не достоверно, о Бердичеве же объявлено официально. Никакие меры предосторожности не в силах, кажется, остановить распространение сего бедствия: от пределов Сибири медленно она все подвигается к западу, и едва ли не дойдет она до сердца Европы. Она, мне кажется, губительнее чумы турецкой, которая, по крайней мере, весьма редко прокрадывается через карантины.»

«Вечером возвратился из Бердичева полковник с известиями, что под Варшавою было кровопролитное дело, в котором мы хотя и одержали верх, но с потерею, и поляки очень хорошо дрались, и с важнейшим для нас известием, что 1-я бригада получила повеление идти в Д у б н о, и что нас ожидает тоже и смотр послезавтра Кайсарова.»

«Вот уже десять дней, что мы, окончив кампанию против Дверницкого, стоим здесь, в углу Волынской губернии, в лесах Ковельского уезда, которые нам поручено очищать от взбунтовавшихся здешних помещиков, под начальством Ворцеля и графа Олизара, составивших было несколько шаек, называемых Рухавками, которые, однако, еще до прихода нашего были рассеяны против них посланными войсками, а со времени уничтожения Дверницкого и сам Олизар с Ворцелем скрылись.»

«Рассказывают, что Рот, разбив бунтовщиков, несколько верст гнал их одними картечными выстрелами на ближнюю дистанцию и произвел ужасное кровопролитие.»

«Образом нашей жизни нельзя похвалиться: он скучен до крайности. Мы не имеем удобств постоянных квартир, ни выгод и разнообразия военных действий, но терпим одни лишения и несносную неизвестность касательно будущего, которое можно только угадывать. Если Дибичу достаточно будет войск, которыми он в эту минуту действует, то, вероятно, не пойдем мы вперед: если же он присоединит к себе отряд Ридигера, то нас подвинут на его место, — вот вероятности ожидающего нас в будущем. Об войне же с Францией или с другой европейской державой я не стану и упоминать, хотя многие оной бредят, ибо должно слишком мало знать вещи, чтобы повторять такие невозможности.»

«Носятся слухи о вторичном решительном поражении неприятеля при Плойке, в котором неприятель потерял до 20 тысяч убитыми и ранеными, 7 тысяч пленными и всю свою артиллерию; говорят даже, что и Варшава сдалась. С нетерпением я ожидаю подтверждения всего этого, как верного знака окончания нашей глупой войны...»

«поляки, находящиеся теперь в разных странах и частях света, не оставили намерения какими бы то ни было средствами (отъявленные либералы не разборчивы в выборе их) противодействовать правительству русскому, хотя бы сие и привело к конечному разорению края и уничтожению последней самобытности царства. Сии революционисты точно так же, кажется, далеки от истинного либерализма в своих понятиях, как и в поступках. Только народ, достигший известной точки просвещения, может пользоваться истинною гражданскою свободою. Польша весьма далека от оной. Созревший народ никогда не оставался в рабстве и неволе: тому нет примера в истории. Преждевременные же попытки только удаляют от желанного времени.»

И вот читаю я все это - и такой тут бесконечный Питер, даже когда этот чувак катается по Молдавии - такая слякоть и бардак — и при всем при том столько высокомерия — и вот как будто бы Россию оставили на второй год (на третий век?) - и все никак ей не выбраться из века 19го и не перейти рубеж реформ 1862го - и все те же турки, и все те же поляки, и все та же грязь на дорогах, и все тот же гонор. И все то же желание славы, и все та же лень, и все тот же геморрой... И бесконечный петтинг — и ничего, похоже, не стоит...