matsea

Римский папа сказал, что нельзя упрощать, и все неоднозначно. Сладкая музыка для москвичей. Папа сказал, что кровь – это, конечно, плохо, но мир не черно-белый.

Мир и впрямь разноцветный. Вот сижу я на своей веранде, сверху зеленые листья, вокруг деревянные досочки, свежекрашенные в красновато-коричневое. Внизу темнозеленое: ползучий плющ и новенькие лиственницы. А напротив темно-красный кирпичный гараж с желтыми дверями и сине-зеленый батут.

Лето. Хорошее время, теплое, яркое, время света, оттенков, нюансов. Мир разноцветный.

Но вот допустим зима. Почему снего белый. Ведь это ж кристаллы воды. А вода прозрачная. И лед прозрачный. А снег белый. Потому что каждая снежинка – это кристаллик из множества призмочек. Каждая призмочка часть света преломляет – то есть пускает по поверхности, а часть пропускает сквозь себя. Но вот теперь их сотни. Призмочек. Тот свет, который пропустила одна призма – преломит следующая. Тот который уже преломился, преломится снова, много раз – и в конце концов уйдет. Т.е. отразится. Весь свет отразится. Поэтому снег белый. А земля из-под снега глядит черная. На ней нет травы. Ничего не растет, вся вымерзло. Зима. Мир черно-белый.

Или ночь. Ночью цветное зрение практически не работает. За цветное зрение отвечают зрительные клетки-колбочки. Они различают цвета, но у них низкая чувствительность. Так что ночью они вырубаются. А клетки-палочки худо- бедно работают. Они различают очертания, но не цвета. А еще они различают интенсивность – вон там в окошке загорелся огонек – иди на свет. Ночь. Мир темно-светлый. Оттенков нет.

Белые одежды священника высокого сана и черные одежды монаха – это символы черно-белого мира, концепций добра и зла.

И вот служитель церкви в белых одеждах проходит мимо подворотни, в которой кого-то убивают. По мостовой кровища течет. Священник качает головой, и говорит, что кровь – это плохо, конечно, но мир не черно-белый. И жаль, что драку не предотвратили, а возможно и спровоцировали.

И впрямь.

Моя польская прабабка была католичкой. Когда-то, сто лет назад, мама потащила меня в львовский собор на мессу — в пять утра, блин. Он был полон под завязочку в пять утра, этот собор, было не то что яблоку — ногу некуда поставить. И холодный он был — ранняя весна, неотапливаемый каменный мешок забит народом, так что не шевельнуться, и священник в белом объясняет чего-то про богородицу на мове. Я, правда, почти все поняла. Но чего там вообще понимать — проповедь она и есть проповедь. Я, собственно, ни разу не христианка. Никогда не была и никогда не буду. Так что, римский папа это все не мне говорит. Он говорит это людям, которые ходят зимой в пять утра в свой выходной в холодный каменный львовский собор.